Кроличья нора. Часть 1 (немцы)
ЧАСТЬ 1. НЕМЦЫ
И в самом деле, почему бы не начать с немцев, имеющих в России давнюю и прочную историю? Более 250 лет межнациональные русско-немецкие связи устанавливались и обрывались, крепли и ослабевали, но до сих пор не вычеркнуты при всех усилиях отдельных правителей. Массовый характер приток немцев в Россию приобрёл в 1763 году, когда Екатерина Великая издала два манифеста, гарантирующих приезжим иностранцам освобождение от налогов (30 лет на селе, 5 – в городе), кредиты на покупку земли, жилья, техники, живой силы, свободу вероисповедания и недопущение «призыва» на воинскую службу. В первую очередь эти манифесты были направлены на немцев, измочаленных Семилетней войной (длилась с 1756 по 1763, интересна тем, что в 1761 году Пётр III предал союзников, переметнувшись на сторону Пруссии, чем спас Фридриха II от неминуемого поражения, но сам в результате вызвал недовольство собственного окружения и был свергнут в результате заговора, после чего скоропостижно покинул бренный мир). Переселенческой кампанией руководил Иван Матвеевич Симолин (русский дипломат, умер в Австрии, сын шведского пастора) – министр-резидент при Регенсбургском рейхстаге, – устроив во многих городах сборные пункты, и вскоре (в начале мая 1764 года) первая группа завербованных немецких (хотя это были пруссаки) колонистов добралась до Саратова на берегу Волги.
Но оставим в покое поволжских немцев, а что Москва, Москва-то что? Спорадически возрождаемая Немецкая слобода существовала в Москве с начала XVI века, правда, слово «немецкая» не относилось к какой-то конкретной нации, а произошло от слова «немой» (не говорящий по-русски) и обозначало скопом всех иностранцев. За каждым возрождением следовало уничтожение, пока в 1652 году не была основана новая (и окончательная, но опять же не вечная) Немецкая слобода. Аллилуйя! С начала XVIII века слободской уклад почти исчез, а к его окончанию пруссаки, расселившись по всей Москве, в Немецкой слободе стали задавать тон и моду. Второй половины XIX века было ещё несколько приливных волн германских переселенцев, пока в 1871 году Отто фон Бисмарк не основал Германский рейх. Александр II в ответ отменил привилегированный статус колонистов, но по-настоящему поступление германской крови в массовом порядке прекратилось, когда с 1 января 1874 года для иностранцев была введена воинская повинность.
О, да, Мобилизация, её старшая сестра Повинность и младший брат Призыв многое меняют в жизни людей и страны. Но ещё большее влияние имеет их мать – Война. Последний массовый прилив немцев в Москву произошёл по окончании Второй мировой, только вот назвать этих людей переселенцами можно только с очень большой натяжкой. И нет, это были не депортированные в 1941-м, хотя в январе 1945 года вышел указ, восстанавливающий их в правах (Указ был, но покидать места постоянного места жительства запрещалось: своевольный отъезд считался побегом. А в 1948 вышла инструкция к Указу Молотова, в которой уточнялось, что «переселение… проведено навечно». И только после смерти Сталина потянулись жидкие ручейки из Казахстана), это были те «переселенцы», которых называли пленными.
Советская Москва строилась не только энтузиастами и носителями коммунистической идеологии, но также, в значительной части, руками заключенных – своих и чужих. В Перово целый район был застроен пленными немцами, который так и называли – Немецкий городок. Всего за период с 1946 по 1952 было построено около (в одних источниках ровно, в других – чуть больше) 60 домов. Вопреки расхожему мнению, будто в архитектуре микрорайона отражены характерные немецкие черты, разрабатывали план застройки района (во всяком случае – официально) советские архитекторы, без участия немецких (пленных ли, приглашенных ли) зодчих. Немецкими были только руки, не головы.
В Перово в очередной раз всплыла на поверхность столь любимая в СССР концепция города-сада (как кульминация этого подхода – концепция города -солнце, что претворялась в жизнь, например, при строительстве Еревана), то есть малоэтажная застройка и многочисленные зелёные (в том числе и плодовые) насаждения. И разрабатывался план застройки вовсе не в лагерях военнопленных, а в мастерской архитектора Ивана Владиславовича Жолтовского, о котором невозможно не сказать пару слов.
Родился Ваня в семье старинного польского рода – барчук, дворянин и мажор – в 1867 году. Октябрьский переворот встретил, отмерив уже 50 лет, но о дореволюционном периоде его деятельности вспоминают не слишком активно. Почему? Ну, он был прилежен, хорошо учился (но среди лучших не значился), постоянно заботился о повышении своего мастерства, однако не было у молодого архитектора той искры, которую называют гениальностью. Возможно, потому, что поклонялся Жолтовский неоклассицизму, а на закосневшем консерватизме в вечность тяжело протиснуться. Но два обстоятельства готовили взлёт будущего академика: страстная любовь к Италии и исключительно мастерское умение оформлять интерьеры (например, он работал над интерьерами Метрополя). В 1919 году жена перевела ему «Четыре книги» Палладио, чем круто изменила судьбу уже возрастного архитектора. Кстати, так как Иван Владиславович был дворянского рода, то есть «из бывших», то ради пущей сохранности он активно притворялся выходцем из белорусской семьи бедняков, предав забвению своих славных предков, но тут уж жить захочешь, ещё и не так раскорячишься, камень в него никто не кинет. И потянуло-повлекло Ивана под впечатлением от текстов Палладио в позднее возрождение, где ему и пригодилась виртуозность в оформлении интерьеров. Поначалу его проектам было тяжело конкурировать с пролетарским конструктивизмом, но век идейный и голозадый был недолог, неоренессанс Жолтовского слился в едином порыве к величию с тягой Сталина к имперской помпезности. Тут и пошла масть, вынесшая Жолтовского на уровень не ниже Шехтеля. Закончилась эта сказка хорошо, под конец жизни (а прожил он без малого 92 года) Иван Владиславович увлекся бетоном и монументальной архитектурой (один из его знаковых проектов того периода – огромный, похожий на ангар-бомбоубежище для дирижаблей из антиутопии, железобетонный промышленный холодильник на Открытом шоссе. Эта его последняя любовь (по имени Смерть) к ж/б панелям принесла нам весьма ощутимый результат, который мы наблюдаем по всей стране: именно он первым предложил не закрывать стыки панелей, и сего подачи по городам советского союза начали плодиться панельные дома со швами, не прикрытыми даже перьями лебедиными. Так сказать, последний подарок «лилового императора» (как его называли коллеги) своим благодарным потомкам.
Пора бы вернуться к домам в Перово, но придётся ещё немного помучиться.
В марте 1941 года при Наркомате внутренних дел было создано Главное управление аэродромного строительства (ГУАС НКВД), которое должно было заниматься обустройством военно-воздушных сил СССР. Но по понятным причинам к середине 1942 года на управление накидали дополнительных задач по восстановлению и строительству объектов стратегической важности. Так, начиная с военных аэродромов, ГУАС вырос до главного девелопера спецслужб и силовых ведомств. Возглавлявший управление Леон Богданович Сафразьян (прапорщик царской армии, подавлял эсеровский мятеж в составе Красной армии, в конце 1918 вступил в РКПб, начальник строительства ЧТЗ и ГАЗ, замнарком, с 1948 – заммин нефтяной промышленности, генерал-лейтенант, в 1953 году взорвался на Новокуйбышевском НПЗ вместе с углеводородным газом, закопан на Новодевичьем) позаботился о том, чтобы самые важные проекты проходили обязательно через Жолтовского, который с марта 1939 работал в Центральном Военпроекте. Так было и в Железнодорожном, где строился жилгородок (который местные вплоть до 90-х называли Гуасом) по проекту группы Миграна Вартановича Лисициана (архитектор, педагог, довоенный помощник Жолтовского, приверженец рационалистского направления в архитектуре). Жолтовский приехал, перекроил, поправил, добавил пространства и «Гуас» в результате получил вторую премию на конкурсе жилых домов, построенных в РСФСР в 1944-1945-е годы. Вот тут, наконец-то приходит очередь Перово.
24 июля 1945 года Сталин дал указание Молотову поговорить с Курчатовым об ускорении работ по созданию атомной бомбы. После такого пинка советский атомный проект завертелся на максимальных оборотах. В рамках проекта потребовался завод по производству высококачественных электродов (получивший наименование Государственный завод № 523 Наркомцветмета), а 500 работников завода необходимо было разместить где-нибудь по соседству. И кому поручили строительство завода и этого самого жилья? Конечно, НКВД, а точнее их ГУАСу под руководством Сафразьяна. А Сафразьян, не собираясь искать добра от добра, призвал на проект премированного Лисициана (с его бригадой) под присмотром Жолтовского:
«отвести к 1 декабря 1945 г. ГУАС НКВД СССР в районе Перова Поля свободную от застройки территорию для строительства жилья рабочих-строителей ГУАС НКВД СССР в количестве 20 сборных домов и Наркомцветмету — для строительства 30 сборных домов завода № 523;»
Так что пришлось пленным немцам (и не только им, разумеется) строить дома, спроектированные Лисицианом (а скорее его сотрудниками: Арефьев А.В., Малышева К.Н. и Малян Г.Г.). Чуть больше года (с 1945 по 1946) потребовалось строителям, чтобы слепить 50 домов, а за несколько следующих лет их количество выросло до шестидесяти. Эти здания и представляли собой пресловутый «Немецкий» городок в Перово. Что же получили за такой ударный труд авторы? Ордена-медали? Премии? Сувенирный макет атомной бомбы? Не-а. Жолтовский, прямо не заявивший своё имя в проекте, в 1949 году получил Сталинскую премию, а коллектив архитекторов-проектировщиков, тщеславно выставивший в том же 1949 году возведенные кварталы на выставке в Центральном Доме Архитекторов, подвергся жестокой критике за то, что подобная, с дозволения сказать, архитектура «не имеет ничего общего с нашим советским временем». Почему так? Да потому что надо держать язык за зубами и не рассказывать направо-налево, что элементы дизайна были вдохновлены идеями позднего Ренессанса. Сомнительными идеями вдохновлялись товарищи.
Но ведь это… прекрасно. Всё это – неожиданные декоративные элементы (надо сказать, что Жолтовский изрядно подрезал крышки фантазёров-проектировщиков и существенно упростил внешнюю отделку, за счёт чего увеличил этажность – с двух до трёх этажей), оригинальное оформление балконов, асимметрия и прочее, «не имеющее ничего общего с советским временем», – заметно украсило район и придало ему своеобразности. Увы, но почти все дома были снесены под строительство современных, удобных и (что самое главное) больших современных зданий, которые эту самую своеобразность пропустили через крематорий и развеяли по свежему перовскому ветру. Осталось меньше десятка гордых «немцев»-могикан, стойко держащихся в вихре современных тенденций и реноваций.
Один из самых первых построенных в 1945 году домов прячется за деревьями на углу Зелёного проспекта и 1-й Владимирской улицы. Заботливая рука реконструкции уже не раз прошлась по строению, но оно до сих пор пытается делать вид, что является частью жилищного массива и даже каким-то образом полезно людям, мол, не сносите, я ещё пригожусь, при этом стыдливо прикрываясь со всех сторон зеленью.
Долго ли удастся зданию продержаться ещё? Как знать, бывают чудеса и в собянинской Москве. А пока в домике, сооруженном руками пленных немцев по проекту группы Лисициана (под мудрым руководством Жолтовского), находится стоматологическая клиника. Наверняка замечательная, наверняка с современным (и вероятно – немецким) оборудованием и наверняка с опытными врачами, прошедшими прекрасную школу стоматологии…
Комментарии